Читаем без скачивания Контроль [Новое издание, дополненное и переработанное] - Виктор Суворов

Выполняй, что прикажут. Потому команды из стеклянной будки так и сыплются: встать, садись, ложись, встать, садись, разойдись, становись!

Рядом по полю пустому две подружки-хохотушки гуляют. Катька и Настюха. Перед прыжком своим рекордным пришли просто на поле посмотреть, на котором приземляться. И все им смешно. Хи-хи да ха-ха. И Холованову рожки показывают.

Не понимают, что у Холованова за них душа болит. Глупые совсем. Вообще ничего не понимают. А риск немалый. Надо бы их еще как-то подстраховать.

Настя с Катькой все полем гуляют. Мордочки чекистам корчат. Катьке все бы хохотать. А Настя нет-нет да и вспомнит о прыжке предстоящем.

— Ты, Катька, не схлюздишь?

— Да я затяжными прыгала, когда ты еще укладку осваивала. Ты бы не побоялась, раньше времени не рванула бы, не раскрылась бы на пятистах.

Попался тут Катьке в траве жук смешной. Ну такой смешной, что забыла она о прыжке предстоящем и уже хохотала, не переставая.

— Знаете, девоньки, советская техника — лучшая в мире. Но подстрахуемся и немецкой. Помимо советского прибора РПР-3 дадим мы вам дополнительно и по немецкому прибору. Страховка — хорошо, двойная — лучше, тройная — лучше двойной, а мы еще добавим. С другим принципом действия. С секундомером. Прибор немецкий, а часовой механизм в нем швейцарский. «Ролекс». Желаю удачи.

Выбрались на плоскости. Катька — на правую, Настя — на левую. Улыбнулись пилоту.

Тот четыре пальца в кожаной перчатке показывает: точно четыре тысячи держу. И махнул рукой.

Скользнули девочки в бездну.

Глава 5

Толпа миллионная в небо смотрит.

И товарищ Сталин.

И Холованов.

Предпоследний номер программы. Холованова ответственность. После этого массовый прыжок. Но это уже не его забота. Хорошо воздушный парад прошел. Ни сучка, ни задоринки. Остался затяжной с четырех тысяч и массовый заключительный.

Все круче и круче самолет берет. И вот выровнялся. Двигатель придержал. С земли хорошо слышно, как рокот моторный прекратился. Диктор напротив Холованова сидит, радостным голосом толпу извещает:

— Высота четыре тысячи метров над уровнем моря.

Тут только и понял Холованов, что разобьются обе.

Скользит Настя в пустоту. Рвет ее поток воздушный, словно водопад горный. Весело и страшно. И все страшнее. Все сегодня не так почему-то. Чувство такое, что не так. Земля слишком быстро надвигается. Хронометр правильно тикает, и все три курка взведены, и по опыту знает, что лететь еще да лететь, но почему земля прет навстречу с такой скоростью? Главное — не хлюздить. Приборы сами все сделают. Главное — страх сдержать. Не дать страху вырваться. Но вырвался страх, как вырывается купол из ранца. И закричала Настя, как кричат во сне, когда кричишь и не кричится, когда в крике только и спасение:

— Рви! Катька! Рви!

И Катька рядом. И у нее лицо — ужас. И не кричит она — вопит:

— Рви!

И рвет сама кольцо. И Настя рвет кольцо.

Но…

Для Холованова время остановилось, когда самолет площадку сделал и рокот оборвался. Растянулось для Холованова время гармошкой. Секунды в сутки превратились нескончаемые. В годы.

Резанул его диктор: над уровнем моря!

Все просто. За исходную точку отсчета принят уровень моря. И самолет поднялся на четыре тысячи над уровнем моря. И умные механизмы откроют парашюты на высоте двести метров над уровнем моря. И проверено все тысячу раз на песчаной косе. И та коса — на уровне моря. Может, на несколько метров выше. Но тут — не песчаная коса в Крыму. Тут Москва. Тушинский аэродром. Разве Москва на уровне моря? Из школьных учебников известно: Москва — сто семьдесят метров над уровнем моря. Это в среднем: где чуть выше, где чуть ниже. Но в любом случае высоты никак не хватает. Откроются парашюты ровно за двести метров до уровня моря, и будет поздно.

Вырвал Холованов микрофон у диктора. Трое рядом пистолеты ТТ на него вскинули. А он им глазами. А он им мимикой матерной: спасаю ситуацию!

По инструкции стрелять чекистам положено. Выхватили пистолеты все трое. Народ от них шарахнулся. Но ни один в Холованова не стреляет. Подсказывает чутье пролетарское: происходит что-то ужасное и только Холованов с микрофоном ситуацию спасти может. И на Сталина чекисты смотрят. Он бы им мимикой. Он бы им знаком. В момент Холованова прошили бы двадцатью четырьмя дырками.

Но молчит товарищ Сталин. Ни взглядом, ни жестом отношения не выказывает. Как статуя гранитная. Как стальное изваяние. Одно ему имя — Сталин! Нет его сейчас тут, в этом мире суетном. В даль веков взгляд товарища Сталина устремлен. Холованову же осталось дожидаться: обе разобьются или одна только. Катька-хохотушка может спастись. Опытная.

Над одним комочком вырвало купол, и хлопнул он, воздухом наполнившись. Над другим тоже вырвало купол. Только не хлопнул он. Не успел.

Нажал Холованов кнопку микрофонную и тоном радостным: «А демонстрировался номер: «Катя-хохотушка и мешок картошки!» Гы-гы-гы! Номер исполняли мастер парашютного спорта, рекордсмен Союза и Европы Екатерина Михайлова. И… мешок картошки! Гы-гы-гы!»

Черен лицом Холованов. Диктору микрофон в зубы: продолжай! Засмеялся диктор радостно: и мешок картошки! Колокольчиком закатился.

А Холованов — здоровенному чекисту: «Смейся, гад, застрелю!»

Встал здоровенный во весь рост и засмеялся уныло: Гы-гы-гы. И покатилось по чекистским цепочкам: гы-гы-гы. И по толпе: гы-гы-гы.

Холованов же — в пикапчик. И в поле погнал…

Купол Настя погасила за две нижние стропы. Их надо энергично и быстро на себя вытягивать. Ветра нет, потому быстро купол погас.

А Катька купол не гасит. Лежит как мешок с картошкой. По инструкции положено срочно купол гасить и подвесную систему сбрасывать. Но лежит Катька, инструкцию нарушает. Настя бегом к ней. Но не бегут ноги. Тащатся. Так ногами Настя приложилась, что, кажется, оба колена вдребезги разбиты и ступни вдребезги. И бедра. И позвоночник, наверное, в десяти местах переломан. Бежит Настя неуклюжим чучелом: погасила свой купол, гаси соседний — такова инструкция. А что его гасить? Он только наполнился чуть, не тугой, каким быть ему положено, а вялый, как мячик проколотый. Чужой гасить легче.

Всем телом, руки расставив, на него Настя бросилась. Купол Катькин не пружинил. Просто под Настиным весом увял, хотя и не отличается Настя весовыми показателями. Теперь купол быстро смять в комок. И подвесную систему отцепить. Чтобы тело не потащило ветром.

Расцепляет Настя замки, на Катьку смотреть боится.

Тут пикапчик подкатил. Из кабины — Холованов. Катьку — в парашют да в кузов. И второй парашют туда. Настю за руку — и в кабину. Только тут он ей в лицо посмотрел. И отшатнулся — не ожидал ее живой увидеть. По расчету, по логике, Насте мертвой полагается быть. А Катьке — живой.

Страшная Катька. Потеряло тело форму. Деформировано тело. Бугры и шишки везде, где не должно их быть. На глазах наливается тело чернотой, превращаясь в один сплошной синяк.

Холованов — за рулем. Настя рядом. Взгляд немигающий. Подивился Холованов: ни слова от нее, ни слезинки. Рванул с места. Рванул от толпы. Рванул от криков.

А в небе — массовый прыжок. Тысяча парашютистов на разноцветных парашютах. Загляденье.

Хоронили Катю Михайлову скромно. И скрытно. Хоронили, как подобает хоронить десантников в тылу врага. Без гроба. В шелку парашютном. В неизвестном месте. Нельзя на могиле памятник ставить. Нельзя имени писать. Престиж государства — выше любых индивидуальных жертв. Только крестик на карте. А карту — в надежное место.

Пройдет пятьдесят лет, наступит полный коммунизм на всей земле. Не будет больше границ государственных, все страны сольются в одну великую семью равноправных народов. И тогда вспомним мы тебя, Катя Михайлова. Через пятьдесят лет. Страшно подумать: в 1987 году. И поставим на этом месте величественный тебе памятник. Из гранита. И напишем золотыми буквами: «При исполнении служебных обязанностей… при испытании новейшей техники, созданной творческим гением… Катя Михайлова… Хохотушка».

Ночью Жар-птица не плакала.

Она никогда не плакала. Запер ее Холованов в парашютном ангаре. Предупредил: не показывайся. Принес одеяло, подушку, мыло, полотенце, порошок зубной, щетку, расческу, ведро воды, принес десантных пайков пять коробок. Пошутил:

— Десантник, вооруженный сухим пайком, практически бессмертен.

Не оценила Жар-птица шутку. Он и сам понял: не к месту про бессмертие.

И вот Настя одна в огромном складе. Под сводом мышь крылатая мечется. Луны сияние в окошечке.